30 Март

Понимая медиа — 2

Академическое словоблудие Жижека воплощается в его книгах, дайджест книг — в фильмах. Смыслы нарастают медленно, аудитория — быстрее, но вряд ли настолько, чтобы привести к жизни новые сюжеты анализа. Первый «Киногид извращенца» (2006 г.) не предполагал продолжения, но теперь сериал стал основным форматом визуального высказывания.

К фильму «Киногид извращенца-2. Идеология» невозможен спойлер, как и к романам де Сада. Это кое-что говорит нам. Это значит, что сюжет не в движении к развязке, а в построении конструкции, известной заранее. Но что за интрига в кроссворде? Как будто боясь нашей скуки, фильм инсценирует лекцию самим переодетым лектором в декорациях фильмов, о которых он говорит. Это потеря: вне кино Жижек дико зрелищен, его невротичная жестикуляция бесит и завораживает — тут она минимальна.
Фильм начинается с утверждения о манипулируемости нашего зрения. Жижек вспоминает фильм «Чужие среди нас», где герой находит волшебные очки, которые фильтруют то, что показывает медиум, и показывают то, что он скрывает. Понимание масс-медиа как инструмента, который не только показывает, но и скрывает, критика обусловленности нашего видения массовыми медиа — это истина 80-х. Следующий за этой банальностью шаг и составляет опасную суть идеологии — люди принимают иллюзорную ситуацию как комфортную, а ее разрушение — как травму. Быть свободным — больно. «Надо заставлять людей быть свободными», — говорит Жижек. Ирония этой антитоталитарной инвективы в ее большевизме, в неустранимом привкусе «железной рукой загоним человечество к счастью».

evangeli-zizek

Современная идеология обязывает наслаждаться, вменяет субъекту желание, но с ускользающей добавкой, которую Жижек раскрывает как само желание желать. То есть идеология структурирует основу желания — наши фантазии.
Изначально нейтральное обещание смысла идеология захватывает каким-нибудь трансцендентальным означающим — богом, рынком, патриотизмом, идеей свободы, любой утопией — и делает нейтральную форму идеологической. Хороший пример — «Ода к радости» Бетховена. Во всех режимах она нагружается политическими смыслами — в нацистской Германии, сталинском СССР, в Южной Родезии, Китае, ФРГ и ГДР, а теперь и в Евросоюзе. Отчего так происходит? Пустота нейтральности не нейтральна, объясняет Жижек. Утопии всегда предполагает исключение, а в возвышенной нейтральности музыки это исключение буквально воплощается, то есть идеология через музыку утверждает свой универсализм и всемирность, исключает исключения.

Идеология захватывает доидеологические элементы и знаки — сексуальность, желание всеобщего счастья и т.п. Противостоять этому можно, возвращая эти элементы к их изначальному неидеологическому смыслу. На примере Rammstein Жижек говорит о победе над идеологией через опустошение ее знаков.

Идеология подкупает, говорит Жижек, и в качестве примера коррупции называет Starbucks, который вместе с кофе продает исполнение долга перед планетой, индульгенцию, освобождая от угрызений совести перед голодающими детьми в Африке или в Гватемале.
В фильме не звучит марксистское определение идеологии как ложного сознания, хотя фильм об этом. Жижек цитирует другую фразу Маркса: «Они не осознают этого, но они это делают». (Не уверен, что это не ошибка перевода, поскольку речь о библейском «не ведают, что творят».) Современная идеология осознает то, что делает — она цинична. Но как она разрешает этот парадокс? Жижек показывает беспорядки в Англии в 2011 году. Риторика социальной защиты обращала внимание на то, что люди жили в гетто, страдали от безработицы и т.д. Риторика осуждения заключалась в том, что они брали вещи, не заплатив за них, в этом нет идейного оправдания. Жижек переформулирует это либеральное возмущение: люди не могут осуществить то, что идеология от них требует. Их мечта находится в пространстве потребительской либеральной идеологии, их воображаемое захвачено ею. Разнузданный протест вписан в идеологическое пространство как его продукт, консюмеризм становится действующей идеологией на всех уровнях, от бомжей до миллиардеров. Насилие воплощает символический тупик между реальностью и той перспективой действия, которая открывается нашим фантазиям. И пока фантазии остаются продуктом идеологии, этот разрыв преодолевается через насилие.
Жижек обращает внимание на идеологическую природу насилия в современной реальности. Даже когда оно инспирировано соображениями спасения жертвы, остается подозрение о желании жертвы оставаться там, где она есть. Отсюда шаг до гуманитарных вмешательств. Жертвы не хотят, чтобы их спасали, результатом опять становится всплеск насилия. Идеология сталкивается с реальностью и обнаруживает свое несоответствие ей.
Когда реальность осознается как травмирующая, возникает фигура врага. В этой роли может выступать кто угодно — евреи у нацистов, акула в «Челюстях», одинокие матери в политике консервативного британского премьера Джона Мейджора.
Какие клеточки остались в кроссворде? Любовь. Как мифологическая схема она часто легитимирует порядок вещей. В идеологическом фильме «Титаник» классовая ситуация и история любви сохраняются именно благодаря катастрофе, благодаря тому, что не находят продолжения в совместной жизни, сохраняясь в своей идее. Катастрофы защищают нас от встречи с пустотой собственного желания.
Армия, ее агрессивная непристойность как стержень, без которого армия не может работать. Это касается всех закрытых сообществ: частных школ, британских университетов, армии. Агрессия и амбивалентная ситуация вины и жертвенности захватывает всех членов этих сообществ. Отсутствие дистанции по отношению к идеологической машине превращает агрессию в орудие саморазрушения и ведет к самоубийству. Дистанция позволяет обратить агрессию в плоскость трудной работы, преодолеть идеологическую конструкцию и вывести мечту из поля идеологической детерминированности.

Ложь нужна, чтобы поддержать порядок, правда слишком тяжела, чтобы ее вынести — таков миф любой власти. И Жижек опять возвращается к фигуре большого Другого, именем которого изобретается герой как награда обществу за доверие к власти, как фигура, цементирующая сложившийся порядок. В герое, нарушающем действующие правила, закрепляется исключительность нарушения запрета. Большой Другой нормализует социальный порядок, фиксирует наше положение, неважно — в тоталитарном или демократическом мире. Это то место, где наша сущность согласована с обществом, и ситуации, в которой большой Другой обнаруживает свое отсутствие — это ситуации социального распада, например, во время войны. Распад социальной ткани показывает нам трагедию нашего существования, наше изначальное одиночество и нашу склонность накладывать на эту рану некие повязки смысла. Того смысла, который мы делегируем воображаемому и всегда отсутствующему большому Другому.
Персональное истерическое сомнение переносится на бога, который в христианстве оказывается истеричным и сомневающимся. На кресте умирает гарантия большого Другого, — говорит Жижек под кадры Скорсезе «Последнее искушение Христа». Это радикальный атеизм христианства, а не ветхозаветная сделка — смерть в обмен на прощение от первородного греха.
Глянец на всю конструкцию наводит история о парне (фильм «Seconds»), который радикально сменил свою жизнь, а потом начинает скучать по старой жизни. Проблема в том, что неизменными оставались его мечты. Правильные мечты выводят нас за пределы собственной жизни, а неправильные оставляют нас в границах существующего общества и идеологии.
Короче говоря, проблемы всех революций в том, что они оставляли мечту в неизменности, даже меняя социальный порядок.

Александр Евангели - искусствовед, куратор, теоретик современного искусства.

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица