03 Сен

Печки-лавочки VS дощатый настил

Тучные и не очень тетки машут руками в бассейне, подпрыгивают, как бочонки с воздухом, вкручиваются телесами в воду. Кто видел аквааэробику на курортах, живо себе представил это зрелище.

То же самое делают нынче в хипстерских парках Москвы. Только – что пугает – молодые, здоровые люди, которым лучше поразмять бы мозги... хотя как им разминать жижу, ежели они на выходных пляшут «зумбу» под вопли какого-то жизнерадостного танцора. «Иуууу!» - кричит он. «Иуууу!» - кричат их души, расплавленные солнцем на бетонированной площадке в Сокольниках. Моя война с лицемерием – напиться от того, насколько все это грустно. Я окунаю губы в бурбон, заглатываю его пивом, сидя на высокой веранде, откуда видно «иуууу» и стройную танцовщицу в розовом. Все это – фон размышлений о Шукшине.
А он хорош, хорош почти безбожно. Его фильм «Печки-лавочки» рождает в душе такое настоящее, крепкое и сильное чувство любви, тревоги и надежды, что я просто не в силах понять, как же моя душа – тщедушная, утлая и перепачканная – может столько вместить. Шукшин открывает мне меня, льет живой воздух в затхлые уголки того, что принято называть душой. Как он это делает? Откуда рождается это всесильное волшебство, эта «магия кино»?
«Печки-лавочки» – ну, расхожий сюжетец. Провинциалы едут на курорт. Чего банальнее? Деревенская проза. Комическая деревенская проза. Интерлюдия Зощенко. Модуляция Булгакова. Ан нет. Это – сказка, с героем, сердце которого так живо и так светло, что смотришь это, как бабушку слушаешь, принимая все на веру, каждую букву и каждый кадр не подвергая ни единому сомнению. Этот герой – истинный Иванушка-дурачок. Мучимый мыслями «взять ли детей на море», слушает некоего – самого умного – тракториста или механика и детей не берет; тащит «на юга» только бабу. Он – идеален и сочетает в себе дивную неспособность к распознаванию зла, ребяческий страх пред наказанием и дико точную философию товарно-денежных отношений. В двух строках он разбирает, почему же нельзя отрывать крестьянина от продукта, приближаясь к эссенции Бродского «труд – есть цель бытия и форма». Отказ от признания денег как эквивалента ответственности столь прост, что начинаешь думать – а, правда, деньги-то вообще нахрена нужны?
Его вера в чудо, даже в то, что поезд может перелететь через реку и вновь упасть на рельсы; в то, что случайный знакомец может подарить его жене дорогущую кружевную кофту – эта вера столь наивна и хороша, что только радуешься: «Ай да русский человек, ай да тютя». Этот великовозрастный балбес, столкнувшийся с «городскими» впервые в жизни – предмет для осуждения и осмеяния – как кажется и, может быть, казалось части советских зрителей.
Но фильм влияет на сознание, на подкорку, как лексическая пляска в песне Высоцкого, как неистовый и бесстрашный речитатив Маяковского, как распутица слов Есенина – потому что это сказка. Шукшину ни к чему экивоки – он работает с нутром, с культурной основой, с кодом, с геном, бьет туда, даже не хватая за кадык. Вот почему фигура паромщика – случайного – неслучайна; великая символика, сказанная походя, вызывает в памяти, рефлективно почти, строчки Рубцова: «Вот, я думаю стать волосатым паромщиком мне бы!»
Да и это все – пускай – в моей башке, это все не то, допустим, что хотел сказать Шукшин. Но как же герой в конце обращается к зрителю, прямо в кадр, подтверждая – да, это реальность! Кадры со станций железной дороги, кадры из города кричат: «Да, это так! Это – правда!» Все это твердит: «Это настоящее, это – живое!» Вот так побасенки, комедия положений «Печки – лавочки» переходит в жанр сказания, были. Мифологическое и реальное работают сообща, и острое «русское» чувство рождается как раз на стыке этих двух плоскостей. Профессор – и тот подтверждает, что это – реальность, что русский язык, живущий в народе – нужен, важен, силен, жив. Это такая очевидная тургеневская мысль из «Записок охотника», из времен, когда обладатель самых тяжелых мозгов собирал «сугибели» и «бучила» по всей Орловской губернии, попутно убивая вальдшнепов. Это такая очевидная мысль, что она у Шукшина совершенна самостоятельна.
И вот здесь являются те эпитеты, которые подходят этой картине и этому мастеру – милый, ласковый. Потому что не в своей «чуждости» и «народности» показан человек из деревни (фу, такие условные слова!), потому что «не свой» не сможет их воспринять. Только милый этому миру, обласканный самим русским чувством мог это сделать, мог снять так – упоительно просто и по-годаровски свободно. Ведь герой, стоящий за кафедрой и обращающийся к условным «студентам» на самом деле показан одним кадром. Нет там студентов! Он вообще с камерой говорит! Остальное – неважно, ибо не нужно, ни к чему. Герой, сидящий и скучающий в думах у окошка показан в конце минутной панорамы плясок – в доме и на веранде, среди бушующего духа и песни – рождается и является его тончайшая душа. И вот тут хочется уже произнести слово заветное – «святость», но это уже понятие из мира Тарковского, режиссера-юродивого. Потому что юродивые знают о святости, а святые только догадываются.
Московские парки создают новую действительность, воскрешают оттепель 60-х. Именно то время, когда творил Шукшин, когда «деревенская» проза спорила с Москвой и Ленинградом. Может, появится городской сумасшедший, бывший стиляга или хипстер, который будет плясать гопака на дощатом настиле в Сокольниках. Шорох «зумбы» сменится ударами каблуков. «Ты гляди, че вытворяют», - скажут сбоку. «Это, наверное, здорово; но как будто это не с нами», - подумаю я и пойду смотреть Шукшина. Потому что Шукшин – это здорово, и этого нам желаю.

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица