05 Окт

Иван-дурак, человек-паук и Тенгиз

Кэмпбелл в книжке «Тысячеликий герой» восхищается Яковом Проппом и его «Морфологией сказки». Пропп как никто сумел разложить героику и функциональность жанра, с которым каждый из нас сталкивается – как с литературой вообще – еще в люльке. Сказка – это основа основ мировосприятия, это первый учебник по добру и злу и – что еще важнее – по самой логике оценки всего происходящего.

То есть сегодня американские сценаристы учатся, отчасти, по теории, написанной по следам бабы Яги и Емели, создавать «Человеков-пауков» и «Рэмбо». Лучшие блокбастеры тем и хороши, что там герои повторяют путь Ивана-дурака. И вот кем надо быть, чтобы вмешаться в идеальный тысячелетний порядок, в самую мощную драматургическую схему, которая оправдала себя в тысяче разных вариаций? Ответ готов: чтобы нарушить вселенскую систему сказки и сделать это красиво, нужно быть Тенгизом Абуладзе.
Почему не притча
На самом деле «Древо желания» во многих справочниках в сети значится как «притча». Но в этом жанре непревзойденным мастером остается другой грузинский режиссер – Отар Иоселиани. Его комедия «И стал свет» – на самом деле притча, самая классная и цельная из всех, которые я видел. Этих парней – Отара и Тенгиза – роднит другое: умение создать подлинный живой мир, мир деревни в «Древе желания» и мир африканского племени в картине «И стал свет». Но ближе всего картина Абуладзе к «Амаркорду» Феллини. Что общего? Насыщенный персонажами мир – «лисичка», святые отцы и мальчики у итальянца и целая палитра образов у грузина. Живет себе маленькая отдаленная деревушка со своей сумасшедшей, которая неистово пудрится и ждет жениха, со своими сплетницами-старухами, с крепким парнем-пастухом, с несколькими «пророками», с местной бабой-развратницей и «пастырем», который предводительствует общиной. Но, например, в русской сказке трудно себе представить, чтобы кто-то помочился на сумасшедшую. Может, это из-за культа юродивых, может, из-за чего еще, но это близко не сказке, а Феллини с его правдивым взглядом на детскую жизнь. И только обратив внимание на детали, вспоминаешь, что в основе сценария – рассказы, суть литература. Новый круг мыслей – и полное восхищение магической силой кисти Абуладзе, который сплел рассказы, создав сказочное полотно. Это уже – больше скудного сюжета любой притчи, для которой не характерно такое изобилие персонажей, такая плотность действия и множество микросюжетов (а у Абуладзе их с десяток – от судьбы сумасшедшей до линии «больного мальчика»). Все истории соприкасаются друг с другом, связываются и вступают в диалог. Поэтому «Древо желания» – совсем не притча.

derevo3
Удар в антисюжет
В «Древе жизни» Абуладзе проявил все свои сильные стороны: от мягкой иронии («паровозик коммунизма», где дети увязываются за идейным хромоножкой) до прямой и яркой изобразительности (о эти красные цветы и белая лошадь, руины и священник с камнем), от невероятной композиционной силы (актриса с не самыми выдающимися данными Лика Кавжарадзе действительно предстает божественной красоты девушкой, несмотря на непропорциональные бедра и дисгармоничные черты лица) до драматургических решений (см. выше).
Но меня в большей степени привлекает именно сама история. Развернутая вовне, перелопаченная литература кажется просто фантастической находкой. По связности Абуладзе – провозвестник Тарантино, по духу и возможности отступать – брат Соловьева. В этих отступлениях и рождается атмосфера. Священник, бегущий с камнем от болезного недоросля, или шикарные груди главной деревенской развратницы, которые заставляют потупиться местного социалиста, смерть лошади в первых кадрах – все это не имеет отношения к истории, к ее движению, к перипетиям. Это – душевная радость режиссера по миру, который он создает. Американцы себе такого позволить не могут: их человек-паук обязан ежеминутно находиться на волоске, влюбляться и бросать любимую, гибнуть и вылезать из-под обломков... Это – не смех над американской драматургией, это сравнение, выведенное на поверхность, чтобы было ясно, чем я дорожу в «нашем», условно, кинематографе.
Вот эти удары в антисюжет, в отстранение и приближают нас к миру действия вполне. И в этом кайф Абуладзе. Кстати, в моей любимой картине мастера «Я, бабушка, Илико и Илларион» такая черточка почти не выражена. То есть, к этому мэтр шел. И шел не быстро.
За границей сказки
Но Абуладзе не останавливается. Ему мало просто создать метаистории с перекличкой в фабуле. Сама мысль о разрушении любви, о ключевом сюжете разлуки красавицы Мариты и пастуха Гедии должна быть разработана вполне. Тут Абуладзе становится мало даже смерти пастуха, главного героя. Абуладзе уверен: любовь перешагивает смерть как нечто несущественное. Обессмертить любовь можно только убив обоих. Поэтому мистическим образом Гедиа воскресает (?) и умирает вновь, на сей раз уже почти одновременно с Маритой, подвергнутой публичному позору. И вот тут истории начинают, наконец, говорить об этой, центральной: сумасшедшая признается, что не было у нее жениха; закадровый голос, как романтический герой, находит то самое древо жизни. Влюбленные проживают гибель дважды. В сказке такое возможно и одновременно запретно. Герой может воскреснуть для новой жизни, тогда как у Абуладзе он является для повторной смерти. Однако сказка вполне выдерживает метафизическое испытание и остается собой. Третий акт, взятый отдельно, – это трагедия, но вся картина в целом – сказка. Дивное легкое чувство жанра позволяет мастеру так пластично и нежно работать с материалом, что лишаешься слов, оставляя остальную работу душе, уже на совершенно ином уровне.

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица