Что рассказал Мизин, пока не было Шабурова? Интервью Андрея Сильвестрова с Вячеславом Мизиным, соавтором Александра Шабурова (арт-группа «Синие носы»)

Андрей Сильвестров: Что за программу вы будете показывать в СИНЕ ФАНТОМЕ?

Вячеслав Мизин: Я думаю, новое. Саня (Шабуров - прим. ред.) подборочку сделает: мастер-классы добавит студенческие, смешные. Повеселятся люди как десять лет назад. Ретро. А из новых, из последнего, актуальное и супрематизм. Это такое видеолото: что делать, кем быть, куда несешься ты, Русь, и прочее. Там будет супрематический Путин и супрематическая Ксения Собчак.

А.С.: Это видео? Как вы это делали?

В.М.: Ну как... сложная очень анимация... (Смеется.) Андрюха, ты же знаешь наш метод — у нас все тяп-ляп, на кухне, по-скорому, на коленках — так и делали. Хотя я призывал Саню: давай сделаем какой-нибудь идиотизм, но очень медленно и под какую-нибудь серьезную музыку, «Реквием» Моцарта, например. И все — и сразу настроение будет. Как все делают на данный момент, как художники московские работают — так и работают, что-нибудь понепонятнее и попечальнее. А мы все время «ха-ха, хи-хи», и это, кстати, бодрит.

ПРО СУТЬ

А.С.: Приведи мне пример печального перформанса.

В.М.: Я перформансов давно не видел вживую. Из того, что я могу вспомнить, — парень, который ходил в бетоне, 4 часа по кругу. Ходил, бедный, пока тот не застынет.

А.С.: Это Кузькин.

В.М.: Ну да, кто-то. Но я думаю, смотреть на это 4 часа ты же не сможешь... Зато хороший рассказ про перформанс.

А.С.: А вот парни на мыле катались, не знаешь?

В.М.: Ну да, тоже. Группа МЫЛО. Или вот, говорят, три дня назад на открытии выставки в галерее Stella кто-то на джипе в окно заехал.

А.С.: Это перформанс был?

В.М.: Да. Это мне рассказывали. Но любой перформанс, как любое произведение искусства, должен быть просчитан, стоимость автомобиля, окна, аренды, ремонта. Мне понравилось.

А.С.: Дорогой, наверно?

В.М.: Ну, почему? Мне бы еще больше понравилось, если на угнанном джипе, никого не предупреждая. Но это перформанс. А в перформансе, естественно, все должно быть согласовано с властями. Властями искусства… но рассказ хороший. Редко встретишь перформанс, который поражает и оставляет неизгладимый след в душе у многих. Например, у нас есть такой — это наша «Ракета». Там все без дураков, увидел — и оху*л, а все остальное в большинстве случаев гораздо лучше в рассказах. Может быть, я неправильно трактую жанр перформанса, но это мое мнение.

А.С.: Ты трактуешь перформанс, превращая его в анекдот. А вы с Саней разрабатываете анекдотическую составляющую в своих работах?

В.М.: Саня сейчас придет, он тебе расскажет, что в марксистко-ленинской эстетике есть категории: прекрасное — безобразное, трагическое — комическое. И в любом произведении искусства, а в нашем тем более, эти категории присутствуют. Комическая составляющая присутствует для того, чтобы зрителя зацепить. Основная функция искусства какая? Эстетическая. Однажды я долго рассказывал на каком-то канале, по-моему, MTV в Киеве, что генезис — это путь, которым идет любой зритель и художник, и который приводит к какому-то новому взгляду на мир или очищению — катарсису. Они говорят: «Что-что?» Я говорю: «Ну, для вас, ребята, это позырить и оху*ть». Так вот комическая составляющая в нашем творчестве, будем говорить серьезным языком, присутствует только для того, чтобы привлечь зрителя к произведению, потому что если он мимо пройдет, он вообще ничего не заметит. А чаще всего так и бывает.

А.С.: А суть трагична? Ты сказал, что комическое присутствует, чтобы привлечь зрителя, значит, ваши произведения трагичны?

В.М.: Конечно. Все умрем. Ты что, не знаешь, что ли? Энтропия возрастает — второй закон термодинамики. Все погибнем. Сейчас засыплет пеплом всех в течение трех лет — и все. Европе уже через год надо в Сибирь перебираться. Как в Помпеях будет. Ты посчитай, допустим, три года извергается вулкан, как раз к 2012 году, когда предсказывают Апокалипсис, всех и засыплет.

А.С.: А есть версия, что неправильно подсчитали, и на самом деле конец будет в 2017.

В.М.: Ну, в 2017... Лишних пять лет — может быть, это всех утешит. Видишь, комический момент — лишние пять лет.

ПРО ХУДОЖЕСТВЕННУЮ ПОЗИЦИЮ

В.М.: Знаешь, когда это все начиналось, нечего было сказать, не было сообщений никаких, как говорят молодые художники, «месседжей». И только какая-то эксцентричная выходка работала. Бахнул ракету — и все офигели. Смысл этому можно придать любой. У нас он свой, но, в принципе, художник объяснять его не должен. Скорее, слушать комментарии зрителей. Поэтому все сложилось от формы, от эксцентрики.

А.С.: А сейчас появилось содержание?

В.М.: Конечно. Тоже очень идиотизированное, я бы даже сказал придебиленное. Есть такой метод, гротеск — преувеличение того, что находится вокруг тебя. Есть юмор как таковой, который культивировался художниками критического дискурса в конце 90-х — начале 2000-х, и мы туда входили. Он весь очень задебилился и уехал на ТВ. Какой канал не ткни, там сидят эти — «ы-ы-ы» — ржут. Поэтому что надо делать? Надо быть еще хуже, чем они. От этого и печаль. Там дебилят, это уже не смешно, только так слегка «хе-хе-хе». А надо очень медленно смеяться, печально. То есть хуже, чем хуже. Понятно? Телевидение — это идиотическое отражение мира, а художник еще хуже должен быть.

А.С.: Одним словом, происходит процесс: вы отражаете...

В.М.: Все художники отражают, это задача художника.

А.С.: ...а телевидение отражает вас, превращая в бесконечное искажение, которое не известно чем закончится.

В.М.: Нет, почему. Мы должны занять максимально задебиленную позицию. Совсем уже ниже плинтуса.

А.С.: Ты знаешь, когда вы это начинали, казалось, что ниже уже некуда.

В.М.: Нет, почему. Нам казалось тогда, что этот смех лечит, это такая терапия.

А.С.: Это мне казалось, что ниже некуда.

В.М.: Это тебе казалось, что ниже некуда. Там бездна, брат. 12 кругов.

А.С.: А вы сейчас на каком?

В.М.: Мы практически на 12-м. Занимаем базовые позиции.

А.С.: Не может после него открыться 13-й?

В.М.: Нет, не может. Мы там все захватим. (Смеется.) Может, конечно! Смотря как посмотреть. Гегелевская позиция - не может. Там же постоянное развитие или, наоборот, падение, а у нас метафизическое занятие.

ПРО МОНСТРОВ

В.М.: Если говорить о телевидении, там люди просто пытаются быстро двигаться, но у них уже ничего не получается. Рапид отменен. Все как будто в прозрачном говне медленно двигаются.

А.С.: В прозрачном говне медиа.

В.М.: Ну да. В прозрачном говне медленно и в прозрачном говне медиа. Я предрекаю некую схему развития ТВ. Развитием это, конечно, не назовешь, скорее печальным увяданием, просто ситуация такова. Мы создавали институции-монстры. А чем им питаться? Им нужно питаться мясом этих убитых, замедлившихся художников. Вот этот силос художники сейчас и должны создавать. Никакого тупика нет. Никакой смерти искусства нет. Просто институции, за которые так боролись 10 и даже больше лет, — сейчас нужно накормить все. Накормить одним и тем же продуктом: создать хранения, экспедиционные обменные выставки. Ничего в этом смертельного нет. Например, в России насоздавали киностудий, теперь нужно насытить кинорынок русским кино и неважно, какого качества. Говном их накорми. Нет, не говном, я неправильно говорю. Желательно накормить всех добром, но если добра не хватает, то нужно подмешивать и силосок маленько. Это обычная ситуация кормления животного, которое быстро выросло и теперь требует питания.

А.С.: Требует разного питания.

В.М.: Да, конечно, желательны и витамины. А питание так и сформировано, как в мультфильмах: есть ряд персонажей – Чип, Дейл, Кот, Маус — они же витамин А, B, C. И этого вполне достаточно для того, чтобы накормить институции. Я не говорю, про выдающиеся музеи системы Бильбао — они формировались столетиями или десятилетиями, а у нас все за 10 лет. Поэтому если ребеночек рахитичный, то и кашка может быть не особо питательной. Причем это не пессимистичный прогноз, это просто некая печаль романтическая. Элегия. Медленно дождь идет, грязь кругом, но все равно щемит где-то — ситуация примерно такая.

А.С.: Я недавно был в Национальном художественном музее в Будапеште. Ты не был там?

В.М.: Нет.

А.С.: Очень интересно. Идешь и видишь Кандинский, читаешь: венгерская фамилия. Идешь и видишь Пауль Клее, читаешь — венгерская фамилия. Подобное чувство у меня было, когда в начале 90-х, я был в Польше, в Центре Современного Искусства. Там точно так же: висят фотографии, смотрю — какой-то пацан голый, похожий на Бренера, бегает. Это я к слову о питании институций. Поскольку они примерно одинаковы во всех государствах, они создают структуру и понятно, что им нужно, например, мясо курицы.

В.М.: Искусство определенных сортов.

А.С.: Да, искусство определенных сортов, оно под них, и выращивается. Вот скажи, каким сортом ты себя чувствуешь?

В.М.: Мясом придурочного рахитичного цыпленка. И я не говорю что это обязательно вкусно. Вкусно — это очень сложно. Сладко, или горько, или кисло — это проще. Сейчас тяжело добиться «вкусно», чтобы постоянно было вкусно. Скорее, либо кисло, либо горько, либо сладко. Но это эволюционный процесс, все к нему стремились, а теперь за что боролись — на то и напоролись. Это мое мнение. Может, кому-то счастье, нормальная, наконец, размеренная работа без дерготни — рынок «продай, продай, нам нужны масштабные продукты, у нас займы, кредиты» и так далее. Все как-то поутихло. Все говорят — скучно. Понятное дело, привыкли выеб*ваться за 20 лет-то. Все! Повеселее надо. Все! Хорош! Самое веселое тут, я как командир по веселью говорю…

А.С.: Кончилось?

В.М.: Да нет, почему. Ходи сам себе радуйся, что ты, как конь-то, ржешь на публике?

А.С.: А как же революция?

В.М.: Нет, эволюция! Революцию отменяем. Все уже смеются. Вон по Бишкеку миллион бегает с металлическими палками туда-сюда и смеется.

ПРО КИНЕМАТОГРАФ

А.С.: Вы в том числе и видео занимаетесь. Вы как-то соотносите себя с кинематографом или никак не соотносите?

В.М.: У нас был старый проект в Кембридже, который и сейчас работает — «Немое кино на службе у современного видео» — вот так как-то называлось, это все находки, которые были сделаны в кино в начале 20-го века.

А.С.: И вы не стараетесь ничего привнести в кино?

В.М.: Да, ретрограды такие. У нас нет определенной технологии, на которой бы мы зацикливались. Видео — понятно: кнопку нажал — есть кино, отпустил — кончилось кино. Даже не кино, а видео. Или там фотографию нажал, отпустил. Это просто технологии, которые достаточно просты. Я в 91 году попал в Минск на фестиваль «изустного кино». У людей тогда не было ни видео, ни кино и фестиваль выглядел так: стоит стул на сцене, битком полный зал, и каждый, кто хочет, выходит, садится на этот стул и всему залу рассказывает, какое бы он офигенное кино снял. И там парни рвали зал так, что никакой кинематограф рядом не стоял, по тем временам. Не имея ничего — просто расскажи. Тут, понимаешь, не в технологии дело, а в некой заряженности человека на то, что он хочет…

КОНЕЦ КРИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА

В.М.: На данный момент надо говорить о том, что настал конец критического дискурса. Соответственно, какой у нас сейчас период? Наверное, пострыночный, а пострыночный — это как раз элегия и есть — печаль, тоска. Это обращение к классике, некоему рафинированному пафосу. Я не говорю, что этим надо заниматься, но высказывания на данный момент такие. Хорошее надо поддерживать, а плохое — вот эту элегию…

А.С.: Почему? Иногда прекрасно взгрустнуть.

В.М.: Все, годик взгрустнули — харе.

На этих словах в пространство диалога ворвался Александр Шабуров, соавтор Вячеслава Мизина и сменил тему разговора...

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица