"Догнать и перегнать Европу". О том, как Олег Кулик стал художником, и о сегодняшнем состоянии российского современного искусства рассказывает художник, режиссер и продюсер Евгений Митта

CF: Женя, расскажите, пожалуйста, как стартовала работа над этим проектом?

- Почти одновременно мы начали работу над двумя фильмами - о Кулике и о Виноградове и Дубосарском. Последний оказался более сложным по конструкции, и так уж вышло, что фильм об Олеге был закончен раньше. Я думаю, что это хорошее начало для Антологии, Кулик несет в мир искусство с очень сильным энергетическим зарядом, это удивительно цельный персонаж, прекрасный рассказчик. Но вы все это сами увидите в фильме.

CF: Какое впечатление произвел лично на вас Олег Кулик? Что первым делом приходит на ум?

- Кулик удивляет своей разносторонностью и разнообразностью. Он яркий, провокационный (что отражено в названии фильма). Это человек, который не боится бросаться на встречную волну, не боится обстоятельств, не боится показаться нелепым или смешным, всегда готовый пойти на риск. Это человек, воспринимающий всю свою жизнь как произведение искусства. Это достаточно редкая история и вообще для изобразительного искусства в мировом контексте, и для российской арт-сцены - тем более. Кулик выделяется даже среди своих единомышленников, людей, близких ему по роду взглядов и формату деятельности. Его характерной чертой всегда была цельность высказывания, сфокусированность на одной определенной теме. А ведь тема животного в человеке затрагивалась разными художниками, но только он ее, так сказать, выжал досуха в своей интерпретации. Это очень хорошо просматривается в фильме – мы отобрали наиболее показательные его перформансы, в которых видно, что, казалось бы, из одинаковых ситуаций Кулик выжимает совершенно разные результаты. Работают разные контексты, он и сам не может предугадать, чем же все закончится на этот раз. Он начинает, он играете, он ведет, получает ответную реакцию, - в этом всегда много театра, но особого – решительного театра жизни. Для Кулика сама жизнь становится сценой, на которой и разворачиваются все эти события. Это безумно интересно. Кстати, я вижу, что люди совершенно не знают, чем же Кулик занимается. В качестве костяка нашего фильма взята серия перформансов с собакой, ведь они очень показательны – они раскрывают его как личность, в других его более визуальных проектах нет настолько сильно заряженного текста, а в документации перформансов этого периода энергетика поразительная, и мне показалось, что необходимо это использовать.

CF: Жень, а не кажется ли вам, что показав в деталях «собачий» период в творчестве Кулика, вы некоторым образом сузили общий контекст восприятия деятельности художника. А как же быть с остальными его проектами начала 90-х: акция на Даниловском рынке, перформанс «Монтенегро», акцию Alter Aegis…

- Вы знаете, и они есть в нашем фильме. Но для того, чтобы проявить что-то ярко, нужно это сильно ограничить. В противном случае получится чехарда. Мы хотели наиболее полным образом показать что-то одно, и думаю, что это получилось. У нас вышел очень подробный, внятный рассказ о том, что же это такое. Знаете, как анализ капли крови достоверно рассказывает о состоянии организма в целом. Точно так же и ты пристально вглядываешься в какую-то составляющую в личности, и она раскрывает для тебя человека целиком. Это действительно очень яркие перформансы, а ведь реально единицы знают, как это происходило на самом деле, что за этим стоит, что под этим имелось в виду. Я постоянно сталкиваюсь с людьми, которые вроде бы знают, кто такой Кулик, но после нашего фильма у них просто открываются глаза, им и в голову не приходило, как все строилось на самом деле, что Кулик – самостоятельная, реальная личность, а не персонаж, взращенный желтой прессой.

CF: Вошли ли в фильм «постсобачьи» мироощущения художника – его путешествия, кураторская деятельность?

- Нет, мы не ставили себе задачей описывать этот новый период в его творчестве. Наш фильм про очень конкретную вещь – он о том, КАК Олег Кулик стал художником. Мы описываем, как произошла трансформация человека, никому неизвестного, резавшего стекла где-то в подвале, в безумного акциониста с бурлящим миром страстей.

CF: Хорошо, тогда вопрос вдогонку. Что же конкретно стало импульсом для этой трансформации?

- Все очень просто, таким импульсом, толчком к деятельности становится аудитория и предельное желание художника быть услышанным. Желание выразить себя небанальным образом, пожалуй, не буду сейчас пересказывать наш фильм, зрители все это в нем увидят во всех подробностях.

CF: Жень, а чем можно объяснить, что Кулик стал известен прежде всего за рубежом, а не у нас, на родине? Ведь первый его перформанс состоялся в Москве, однако сложилось так, что люди о нем начали узнавать по отзывам о тех событиях, что происходили за границей?

- Давайте вернемся в 90-е годы, взглянем на состояние российского современного искусства на тот момент времени – его нельзя назвать даже убогим, слишком масштабно будет сказано, это были жалкие крошечные песчинки в мире безразличия и полного непонимания. Запад нормально развивался в своем многообразии, насыщенный институтами, галереями, музеями, насчитывавшимися сотнями. А у нас – ничего. Вот и судите, среди чего у нас художник мог стать известным? Среди пустыни? Не было ничего и ни кого – ни критиков, ни интерпретаторов. Исправно писала обо всех этих событиях все та же желтая пресса, да ХЖ («Художественный Журнал»), который на тот момент читало два с половиною интеллектуала. Мы были абсолютно не готовы к этому. Да и нынешняя ситуация ушла не ненамного вперед.

CF: Но, так или иначе, началось какое-то более-менее активное «шевеление» в это сфере, начала нарастать волна интереса со стороны публики. Что произошло? Нам удалось миновать период застоя?

- Только сейчас у нас в стране появляется что-то похожее на современное искусство. Сколько галерей работает в Москве – 10-15? Смешно. В Нью-Йорке их 150. Посмотрим любой отчет любой ярмарки современного искусства – к примеру, Art Basel. Сколько русских галерей представлено там, вы в курсе? CF: Не знаю, могу лишь догадываться. - Одна! Галерея XL. Двадцать галерей из Англии, тридцать галерей из Штатов, пятьдесят галерей из Франции. Мы только-только выходим на какие-то близкие к реальности показатели. В Москве нет ни одного нормального музея современного искусства. Вас не удивляет такая ситуация, что в городе, набитом деньгами, нет ни одного музея современного искусства?

CF: Но что вы называете «нормальным» музеем современного искусства?

- Нормальным я назвал бы музей, похожий на музей Гуггенхайма, на центр современного искусства Помпиду в Париже, - вот нормально функционирующие музеи, а не переоборудованные под выставочное пространство квартиры и подвалы. Музеи с постоянной коллекцией, с парой-тройкой сменных экспозиций. Ничего и близко похожего в Москве нет. Есть ГЦ СИ – очень хорошее место, которое мне очень нравится. Они делают хорошую работу, но этого должно быть на порядки больше. Совсем недавно у нас были предприняты первые попытки привлечения в эту среду молодежи, попытки преподавания и привлечения новых сил. Длительное время эта область деятельности была не привлекательной, неинтересной, про нее ничего не писалось. Просто обидно.

CF: Так в чем же кроется беда? Нехватка кураторов. Тех самых денег, которыми Москва просто завалена?

- Нет такой силы, которая сейчас могла бы взять на себя организацию такого пространства. Город этим не занимается, считая, что музеи Шилова и Глазунова есть, и этого вполне достаточно. Нет такого человека, который бы мог найти под это дело деньги, найти соответствующее место, приложить к этому усилия. Знаю, что Гуггенхайм горел желанием попробовать это сделать, но ему просто не дали… Какие политические интриги крылись за этим, это уже другой разговор, но факт остается фактом – диалог на эту тему велся.

CF: А что, собственно, побудило вас заняться «Антологией»?

- Одним из мотивов, почему мы взялись за производство этого фильма, и стало желание привлечь молодежную аудиторию к сферам современного искусства, к интересному, доступному и разнообразному виду деятельности.

CF: К виду деятельности, который постепенно набирает силу и превращается в настоящую индустрию? Который приобретает конкретный ценовой формат?

- Это можно расценивать, как угодно. Это очень длинный разговор. Это и так и не так. Есть разные художники со своими способами высказывания, с разными мыслями. Кто- то играет на рынок, кто-то его сознательно критикует и делает эту критику темой своего творчества. Те же Виноградов и Дубосарский очень изысканно и небанально издеваются над самой сутью рынка современного искусства и делают это составляющей своего творчества.

CF: Тогда какая же стратегия будет более выигрышной для выживания?

- Нет такой стратегии. Надо заниматься своим делом, надо в нем отлично ориентироваться. Понимать инструментарий своего дела и оставаться непреклонным, двигаться в направлении своей цели. А способов достижения своей цели можно придумать множество. Посмотрим на разнообразие форм: и видео, и инсталляции, и скульптура, и современная живопись – миллион способов, как изложить свою мысль. Развиваются пересеченные жанры, сочетающие в себе несколько форм параллельно. Это максимально открытая для высказывания площадка. Говорить про индустриализацию стоит с точки зрения отдельно взятого человека, что ты хочешь производить – то, что тебе интересно, или успешный продукт, который будет стабильно приносить доход. Здесь все максимально прозрачно. Карьера художника не числится одним днем, на ее протяжении происходит всякое – в одних случаях люди выдыхаются, быстро исчерпывают себя, в других – смена активности и пауз, в третьих – беспрестанное движение вперед до логического пика динамики. Все складывается по-разному, и делать какие-то глобальные выводы не стоит. Был период полной индустриализации, был период, когда вообще никому ничего не было интересно. Нет в это сфере конкретных рецептов или каких-то явных обобщающих диагнозов. Человек, который возьмется эти вердикты вынести, вынесет их, скорее, себе самому. Но это не будет отвечать реальному состоянию дел. Творчество – это всегда динамика, это движение и постоянные трансформации. Современное изобразительное искусство было и продолжает оставаться сильнейшей подпиткой для других областей творчества – и кино, и театра, и архитектуры и дизайна. Именно в нем, разрабатываются и тестируются наиболее актуальные идеи, которые затем распространяются на остальные роды деятельности. Вот на днях мы посмотрела новый фильм Миешля Гондри «Перемотка». Вот на примере этой ленты все прекрасно видно. Зритель смотрит этот фильм, и даже не догадывается, какой опыт использовал режиссер в своей картине. А это опыт работ видеоарта и инсталляций – мне как человеку, этим интересующемуся, было понятно, что вот здесь у нас Кабаков, здесь это, а там – вот то.

CF: Жень, ну а каковы же перспективы у российского современного искусства? Куда мы идем?

- Я думаю, что мы стоим еще только в самом начале пути. Если 90-е можно было назвать эпохой истерического крика о помощи, то сегодня мы имеем нечто похожее на человеческую ситуацию. Да, мы отстаем от Европы лет на двадцать при оптимистичном взгляде на вещи. Будем развиваться, будем двигаться дальше.

 

Колонки

  • yl2
    Юрий Лейдерман
  • tutkin
    Алексей Тютькин
  • zhizn-poeta
    Жизнь поэта
  • marchenkova
    Секс.Виктория Марченкова
  • gavrilova
    Ландшафт. Софья Гаврилова
  • rada-landar
    Отрадные истории
  • ab
    Поздно ночью с А.Баевер
  • maria-fedina
    Из гроба. Мария Федина
  • vs
    VS
  • lyusya-artemeva
    Синяя Птица